Неточные совпадения
Раскольников вскочил с дивана, постоял было несколько
секунд и сел опять, не говоря ни слова. Мелкие конвульсии вдруг
прошли по всему его лицу.
Совершенное молчание воцарилось в комнате. Даже плакавшие дети затихли. Соня стояла мертво-бледная, смотрела на Лужина и ничего не могла отвечать. Она как будто еще и не понимала.
Прошло несколько
секунд.
Двери были заперты; он позвонил,
прошло несколько
секунд в тягостном для него ожидании.
Прошло несколько
секунд неприятнейшего, ожидающего молчания. Потом Самгин, усмехаясь, напомнил...
Дома его ждал толстый конверт с надписью почерком Лидии; он лежал на столе, на самом видном месте. Самгин несколько
секунд рассматривал его, не решаясь взять в руки, стоя в двух шагах от стола. Потом, не
сходя с места, протянул руку, но покачнулся и едва не упал, сильно ударив ладонью по конверту.
Отстранив длинного человека движением руки, она
прошла в конец вагона, а он пошатнулся, сел напротив Самгина и, закусив губу, несколько
секунд бессмысленно смотрел в лицо его.
Только что
прошел обильный дождь, холодный ветер, предвестник осени, гнал клочья черных облаков, среди них ныряла ущербленная луна, освещая на
секунды мостовую, жирно блестел булыжник, тускло, точно оловянные, поблескивали стекла окон, и все вокруг как будто подмигивало. Самгина обогнали два человека, один из них шел точно в хомуте, на плече его сверкала медная труба — бас, другой, согнувшись, сунув руки в карманы, прижимал под мышкой маленький черный ящик, толкнув Самгина, он пробормотал...
За этим делом его и застала Никонова. Открыв дверь и медленно притворяя ее, она стояла на пороге, и на побледневшем лице ее возмущенно и неестественно выделились потемневшие глаза.
Прошло несколько неприятно длинных
секунд, прежде, чем она тихо, с хрипотой в горле, спросила...
Один занес было ногу на трап, чтобы
сойти, да и остался на несколько
секунд с поднятой ногой.
Он сорвался с места и, отворив дверь, быстро
прошел в комнату. Перезвон бросился за ним. Доктор постоял было еще
секунд пять как бы в столбняке, смотря на Алешу, потом вдруг плюнул и быстро пошел к карете, громко повторяя: «Этта, этта, этта, я не знаю, что этта!» Штабс-капитан бросился его подсаживать. Алеша
прошел в комнату вслед за Колей. Тот стоял уже у постельки Илюши. Илюша держал его за руку и звал папу. Чрез минуту воротился и штабс-капитан.
— А только что ему отворили в рай, и он вступил, то, не пробыв еще двух
секунд — и это по часам, по часам (хотя часы его, по-моему, давно должны были бы разложиться на составные элементы у него в кармане дорогой), — не пробыв двух
секунд, воскликнул, что за эти две
секунды не только квадриллион, но квадриллион квадриллионов
пройти можно, да еще возвысив в квадриллионную степень!
Секунд через десять, высвободив руку, она тихо, медленно
прошла на свое кресло, села, вся выпрямившись, и стала пристально смотреть на свой почерневший пальчик и на выдавившуюся из-под ногтя кровь.
— Вообрази себе: это там в нервах, в голове, то есть там в мозгу эти нервы (ну черт их возьми!)… есть такие этакие хвостики, у нервов этих хвостики, ну, и как только они там задрожат… то есть видишь, я посмотрю на что-нибудь глазами, вот так, и они задрожат, хвостики-то… а как задрожат, то и является образ, и не сейчас является, а там какое-то мгновение,
секунда такая
пройдет, и является такой будто бы момент, то есть не момент, — черт его дери момент, — а образ, то есть предмет али происшествие, ну там черт дери — вот почему я и созерцаю, а потом мыслю… потому что хвостики, а вовсе не потому, что у меня душа и что я там какой-то образ и подобие, все это глупости.
Ибо едва только я скажу мучителям: «Нет, я не христианин и истинного Бога моего проклинаю», как тотчас же я самым высшим Божьим судом немедленно и специально становлюсь анафема проклят и от церкви святой отлучен совершенно как бы иноязычником, так даже, что в тот же миг-с — не то что как только произнесу, а только что помыслю произнести, так что даже самой четверти
секунды тут не пройдет-с, как я отлучен, — так или не так, Григорий Васильевич?
Ах, как легко! так что и час, и два пролетят, будто одна минута, нет, ни минуты, ни
секунды нет, вовсе времени нет, все равно, как уснешь, и проснешься: проснешься — знаешь, что много времени
прошло с той поры, как уснул; а как это время
прошло? — и ни одного мига не составило; и тоже все равно, как после сна, не то что утомленье, а, напротив, свежесть, бодрость, будто отдохнул; да так и есть, что отдохнул: я сказала «очень легко дышать», это и есть самое настоящее.
— Неужели, — сказал я ему, — когда вы шли сюда, вы могли хоть одну
секунду предполагать, что я поеду? Забудьте, что вы консул, и рассудите сами. Именье мое секвестровано, капитал моей матери был задержан, и все это не спрашивая меня, хочу ли я возвратиться. Могу ли же я после этого ехать, не
сойдя с ума?
Он быстро схватил со стола бокал, рванулся с места и в одно мгновение подошел к сходу с террасы. Князь побежал было за ним, но случилось так, что, как нарочно, в это самое мгновение Евгений Павлович протянул ему руку прощаясь.
Прошла одна
секунда, и вдруг всеобщий крик раздался на террасе. Затем наступила минута чрезвычайного смятения.
Прошло несколько
секунд молчания; князь как будто силился и не мог выговорить, точно ужасная тяжесть давила ему грудь.
Тысячи лет
прошли, а каждому они
секундой показались…
И ведь я не только уверен, но я твердо знаю, что для счастия этой самой Берточки, нет, даже не для счастия, а предположим, что у Берточки сделается на пальчике заусеница, — так вот, чтобы эта заусеница
прошла, — вообразите на
секунду возможность такого положения вещей!
Прошло еще пять дней, и я настолько окреп, что пешком, без малейшей усталости, дошел до избушки на курьих ножках. Когда я ступил на ее порог, то сердце забилось с тревожным страхом у меня в груди. Почти две недели не видал я Олеси и теперь особенно ясно понял, как была она мне близка и мила. Держась за скобку двери, я несколько
секунд медлил и едва переводил дыхание. В нерешимости я даже закрыл глаза на некоторое время, прежде чем толкнуть дверь…
Напротив, как бы рассмотрев меня всего, до последней черты, в эти пять или десять
секунд молчания, он вдруг улыбнулся и даже тихо и неслышно засмеялся, и хоть смех
прошел скоро, но светлый, веселый след его остался в его лице и, главное, в глазах, очень голубых, лучистых, больших, но с опустившимися и припухшими от старости веками, и окруженных бесчисленными крошечными морщинками.
Минута
прошла. Странное это ощущение, когда решаешься и не можешь решиться. «Уйти или нет, уйти или нет?» — повторял я каждую
секунду почти в ознобе; вдруг показался уходивший докладывать слуга. В руках у него, между пальцами, болтались четыре красных кредитки, сорок рублей.
Прошла еще
секунда, —
секунда, в которую целый мир чувств, мыслей, надежд, воспоминаний промелькнул в его воображении.
Проходя через Малый Корабельный мост, он увидал, как что-то, свистя, влетело недалеко от него в бухту, на
секунду багрово осветило лиловые волны, исчезло и потом с брызгами поднялось оттуда.
Прошла секунда, показавшаяся часом — бомбу не рвало.
Прошло еще несколько томительных
секунд. Княгиня перестала биться. Княжна почувствовала под своей рукой холод. Перед ней лежал труп. Глаза его пристально смотрели на нее.
Час за часом пробежали, как
секунды, и только потому, что в столовой зажгли лампы, Ромашов смутно понял, что
прошло много времени и наступила ночь.
Вот
пройдет еще двадцать — тридцать лет — одна
секунда в том времени, которое было до меня и будет после меня.
Из лагеря в город вела только одна дорога — через полотно железной дороги, которое в этом месте
проходило в крутой и глубокой выемке. Ромашов по узкой, плотно утоптанной, почти отвесной тропинке быстро сбежал вниз и стал с трудом взбираться по другому откосу. Еще с середины подъема он заметил, что кто-то стоит наверху в кителе и в шинеле внакидку. Остановившись на несколько
секунд и прищурившись, он узнал Николаева.
Потом случилось что-то странное. Ромашову показалось, что он вовсе не спал, даже не задремал ни на
секунду, а просто в течение одного только момента лежал без мыслей, закрыв глаза. И вдруг он неожиданно застал себя бодрствующим, с прежней тоской на душе. Но в комнате уже было темно. Оказалось, что в этом непонятном состоянии умственного оцепенения
прошло более пяти часов.
— Думаю, можно…
Ходит все по комнате. — Зегржт на
секунду прислушался. — Вот и теперь
ходит. Вы понимаете, я ему ясно говорил: во избежание недоразумений условимся, чтобы плата…
В эту
секунду она поняла, что та любовь, о которой мечтает каждая женщина,
прошла мимо нее.
Тут я вышел из оцепенения и взялся за ее пульс. В холодной руке его не было. Лишь после нескольких
секунд нашел я чуть заметную редкую волну. Она
прошла… потом была пауза, во время которой я успел глянуть на синеющие крылья носа и белые губы… Хотел уже сказать: конец… по счастью, удержался… Опять
прошла ниточкой волна.
Когда Шатов молча пред ним остановился, не спуская с него глаз, все вдруг это заметили и затихли, позже всех Петр Степанович; Лиза и мама остановились посреди комнаты. Так
прошло секунд пять; выражение дерзкого недоумения сменилось в лице Николая Всеволодовича гневом, он нахмурил брови, и вдруг…
Или вечером сидишь один с сальной свечой в своей комнате; вдруг на
секунду, чтоб снять со свечи или поправиться на стуле, отрываешься от книги и видишь, что везде в дверях, по углам темно, и слышишь, что везде в доме тихо, — опять невозможно не остановиться и не слушать этой тишины, и не смотреть на этот мрак отворенной двери в темную комнату, и долго-долго не пробыть в неподвижном положении или не пойти вниз и не
пройти по всем пустым комнатам.
Прошло еще несколько
секунд, он вдруг вскочил и, царапая руками стену, с потрясающей убедительностью заговорил...
Матросы работали, как бешеные, понимая, как дорога каждая
секунда, и не
прошло со времени падения человека за борт пяти-шести минут, как «Коршун» почти неподвижно покачивался на океанской зыби, и баркас, вполне снаряженный, полный гребцов, с мичманом Лопатиным на руле, спускался на шлюпочных талях на воду.
Прошли эти
секунды, корвет приподнялся и пошел тише. Шквал понесся дальше с той же быстротой, и туча и дождевой столб уже кажутся маленьким серым пятнышком на противоположной стороне горизонта.
Сколько узлов высучит лаг-линя в течение 30
секунд, столько, значит, итальянских миль (миля — 1 3/4 версты) судно
проходит в час.
— Быть или не быть? — спрашивает он у самого себя, еще не говоря этих слов. Но я читаю это в его глазах. Его лицо я видел в три четверти, как любят снимать некоторые лица фотографы.
Прошло несколько
секунд безмолвного напряжения. Я, по крайней мере, задержал дыхание — и это показалось мне долгим.
В тот же момент со всех баркасов с плеском и криками ринулись в воду вниз головами десятки крепких, мускулистых тел.
Прошло секунды три-четыре. Пустые лодки покачивались, кланяясь. Взбудораженная вода
ходила взад и вперед… Потом одна за другой начали показываться над водою мотающиеся фыркающие головы, с волосами, падающими на глаза. Позднее других вынырнул с крестом в руке молодой Яни Липиади.
«Нет, я уйду!» — решил Кожемякин, чувствуя необходимость отдыха, подошёл к дивану и виноватым голосом объяснил, что ему надобно
сходить в одно место по делу, а кривой, на
секунду открыв глаза, выговорил почему-то обиженно...
Захария во все время этого рассказа
ходил тою же подпрыгивающею походкой и лишь только на
секунду приостанавливался, по временам устранял со своего пути то одну, то другую из шнырявших по комнате белокурых головок, да когда дьякон совсем кончил, то он при самом последнем слове его рассказа, закусив губами кончик бороды, проронил внушительное: «Да-с, да, да, да, однако ничего».
Аннинька
ходила одна взад и вперед по столовой, поглядывая на часы, считая свои шаги, а потом
секунды: раз, два, три…
Не
прошло, казалось, и нескольких
секунд, как в той же стороне сада, только как будто несколько далее, послышался продолжительный свист.
«Высочайшая минута»
проходит. Возвращается ненавистное время — призрачная, но неотрывно-цепкая форма нашего сознания. Вечность превращается в жалкие пять
секунд, высшая гармония жизни исчезает, мир снова темнеет и разваливается на хаотические, разъединенные частички. Наступает другая вечность — холодная и унылая «вечность на аршине пространства». И угрюмое время сосредоточенно отмеривает
секунды, часы, дни и годы этой летаргической вечности.
Инстинктивно Фома бросился грудью на бревна плота и протянул руки вперед, свесив над водой голову.
Прошло несколько невероятно долгих
секунд… Холодные, мокрые пальцы схватили его за руки, темные глаза блеснули перед ним…
Прошло несколько
секунд молчания.